Рецензия
Рецензия
Темная материя «Преступления и наказания»
Владимир Набоков, как известно, предлагал сузить Достоевского до автора детективных романов, а из всех «Братьев Карамазовых», если верить Годунову-Чердынцеву, оставил бы только круглый след от рюмки на столе. В Достоевском Набоков не видел того, что больше всего любил в литературе — изящества замысла и тонкости формы.
Словно споря с Набоковым, Сергей Носов в «Колокольчиках Достоевского» на каждом шагу разоблачает его близорукость. Его сумасшедший, а точнее полусумасшедший литературовед (имени его мы не знаем) доказывает, что в «Преступлении и наказании» нет ни одного лишнего слова, ни одной случайной подробности. В нем все значимо: от количества шагов до квартиры старухи-процентщицы, которые подсчитывает Раскольников, до расположения предметов в комнате Сони — и странно, что Набоков, так любивший схемы и карты, этого не замечает. В романе Достоевского все шумит, все друг другу отзывается: его внутренняя структура напоминает систему звонков-колокольчиков, которые одновременно и предупреждают читателя, и связываются друг с другом в единый гармоничный трезвон. Так что Набоков оказывается не только близорук, но и глух.
Внутреннюю сложность романа Достоевский намеренно стушевывает, чтобы мы не замечали всей невозможности постройки. Свой роман Носов выстраивает по схожему принципу: безумная постмодернистская идея не заслоняет собой текст — и роман читается на удивление легко. Казалось бы, сама идея «романа о романе» давно знакома, но Носов делает прежде невиданную вещь: его герой сам объявляет себя романом «Преступление и наказание» во всей его целокупности. Получается, что мы читаем роман о герое-романе, который осмысляет роман, то есть самого себя. Это новая степень сложности: к традиционной структуре Носов добавляет еще одно измерение — измерение героя. Изучая роман, мы изучаем и его самого, он проговаривает себя через текст Достоевского.
Сами «Колокольчики Достоевского» устроены как цикл главок-эссе. По сюжету безымянный литературовед пишет заявку на книгу о «Преступлении и наказании» и каждую главу отправляет своему лечащему врачу. Их названия очень похожи на необычные названия глав из «Братьев Карамазовых» (ср.: «Филипп удавился» у Носова — «Увезли Митю» у Достоевского). Мы практически ничего не знаем о рассказчике, кроме того, что у него есть брат-близнец в здравом уме, а сам он находится в психиатрической больнице. Время, как и пространство, специально затушевано: у нас нет датировки писем, а пространство ограничивается палатой и кабинетом, где растет мирт — эта формула повторяется раз за разом и напоминает язык рассказчика из «Школы для дураков» Саши Соколова: его герой тоже, когда нарекал людей и вещи своими именами, повторял их полностью, например, девочка с простой собакой или домик с флюгером за синей рекой.
А еще герой «Школы для дураков» страдал раздвоением личности, и это тоже сближает его с героем Носова. В романе выстраивается система двойников: у психиатра Евгении Львовны оказывается сестра-близнец Кира Степановна (и тоже психиатр), у безумного литературоведа есть брат-близнец (и тоже литературовед). С одной стороны, это вполне объяснимо тем, что двойничество лежит в основе самого «Преступления и наказания», но с другой — все это заранее подрывает наше доверие к реальности героя. И в этом Носов, наследник петербургской традиции, следует за Гоголем. Название «Записки сумасшедшего» прямо проговаривается в подзаголовке романа. Связь рассказчика с Поприщиным очевидна, это отмечает и сам Носов в интервью Борису Куприянову:
«Собственно, я вижу героя таким. Вообразим две крайности, два полюса. Поприщин, которого обливают ледяной водой, и он вдруг становится литературоведом. И другой полюс — это Шкловский, если бы он сошел с ума (слава богу, не случилось такого)».
В повести Гоголя реальность Поприщина расходится с объективной действительностью и, скорее, дает нам возможность оценить его состояние. Точно так же, не доверяя герою Носова, мы можем посмотреть на него только как на пациента клиники и оценить глазами психиатра. Эту позицию мы как читатели изначально занимаем. В романе, кстати, оба психиатра (если их двое) свою роль до конца не выдерживают: одна начинает сходить с ума после обвинения в соучастии в преступлении Раскольникова, вторая пишет пациенту стихи и входит с ним в заговор. В этом случае роман читается как история о гиперфиксации на Достоевском, которой, по признанию Носова, он страдал сам.
Но что если… Что, если герой — правда воплощенный роман? Тогда, как раньше писали в соцсетях, его психологический возраст — 160 лет. А сам он не только буквализация метафоры «жить романом», но и мечта любого преданного читателя — возможность пообщаться с текстом не во время чтения, а напрямую. Этот прием «что если…?» Носов сам регулярно использует в романе: что, если призрак жены действительно являлся Свидригайлову? что, если Раскольников не убийца, а сочинитель романа? что, если Лизавета придет на минуту раньше? и т. д. И все это приводит нас к неожиданным выводам. Например, можно задаться вопросом: кто же отец рассказчика? Очевидно, Достоевский. Отсюда, быть может, такое внимание к теме отцовства в его исследовании. А кем ему приходится Раскольников? Младшим братом? Или, точнее, образом младшего брата, который живет в нем так же, как в нас живут образы близких нам людей? Безумие? Конечно, безумие. Но именно с такой точки зрения роман Достоевского читается лучше всего.
Одна из целей Носова — показать, что «Преступление и наказание» в принципе не могло состояться. Все в нем словно противоречит тому, чтобы у Достоевского получилось собрать роман в единое целое: герои ведут себя неправдоподобно, мотивы их действий неясны (скорее всего, даже автору), детали, которые обессмысливают происходящее (например, наследство, которое получила Дуня), никем не замечаются и т. д. У любого другого писателя, имей он на руках эти «вводные», из которых нужно построить роман, все рассыпалось бы, как карточный домик. Но Достоевский прогибает реальность под себя — и мы ничего не замечаем.
«Как у Достоевского получается» — доклад на эту тему делал сам Сергей Носов в музее-квартире писателя. Точно такой же доклад читает его герой и во время чтения испытывает откровение: чувствует, что читает про себя самого. Выходит, что ответить на этот вопрос для героя значит открыть тайну собственного рождения. И для этого он предлагает нам посмотреть на темную материю романа:
«А мы-то за целое принимаем лишь видимое это. А там ведь — вне текста, за текстом, текста помимо — темная масса, скрытая масса с темной энергией, и этого больше всего — нам оно недоступно».
Почувствовать «темную материю» романа можно, обратившись к мельчайшим деталям: например, к вопросу о блеске глаз героев или к тому, почему погиб Филипп, дворовый человек Свидригайлова, — и тогда мы обнаружим, что за пределами романа есть своя невидимая жизнь, свои «романы», которые никогда не были написаны, но чья энергия дает жизнь тексту.
Проблема в том, что, оказавшись на этом квантовом уровне, сам роман мы не увидим. Читатель, который никогда не читал «Преступление и наказание» или читал так давно, что ничего не помнит, мало что поймет о форме или проблематике романа. Носов оставляет за скобками почти всю философию (Раскольников просто объявляется глупым), не разбирает многие ключевые сцены или сюжет как таковой. И это понятно: о желтых обоях, вопросе «Тварь ли я дрожащая или право имею…» и комнате в форме гроба написаны тысячи и тысячи страниц — Носову неинтересно писать об этом. Но само отсутствие этих тем работает против героя: он словно избегает главных вопросов. А эти вопросы не могли не возникнуть, если в тебе «сидит» Раскольников. Но все эти мысли возникают постфактум. Во время чтения об этих вещах не думаешь: настолько интонация рассказчика и точка, из которой он смотрит, увлекает тебя.
Борис Пастернак писал: «Лучшие произведения мира, повествуя о наиразличнейшем, на самом деле рассказывают о своем рождении». Сергей Носов пишет о «Преступлении и наказании» из сердцевины текста, из той точки, откуда становится ясно, как произошло главное — возникновение романа из ничего.
