Положение о литературной премии «Ясная Поляна»
Новости
19 апреля 2019
Интервью с писателем Андреем Рубановым
18 апреля 2019
Евгений Водолазкин: "Своего кота я получил в детском саду, куда ходила моя дочь"
 
Литературная премия
«Ясная Поляна»
 
 

Главная / Новости

Новый рассказ Андрея Рубанова "Пацифик"

16 апреля 2019


Андрей РУБАНОВ | Проза

В конце зимы мне пришло письмо из редакции журнала «Объява».
Журнал считался самым модным в Москве, каждый его тираж – стотысячный – разлетался за считанные дни.
Журнал «Объява» задавал стандарты остроумия и художественного свободомыслия; в журнале исповедовали правило «как скажем, так и будет».
Юные девочки вырезали иллюстрации из журнала «Объява» – портреты рок-звёзд, актёров, писателей – и вешали на стены своих спаленок.
Каждый пятнадцатый пассажир московского метро, если это был молодой человек, держал в руке свежий номер журнала, жадно изучая его от корки до корки.
Журнал «Объява» напечатал обо мне несколько статей с фотографиями; он сделал меня знаменитым и даже немного модным.
Теперь этот дружественный журнал предлагал мне командировку в любую точку земного шара, на мой выбор, с условием, что я напишу о путешествии объёмную качественную статью.
Столь шикарная халява выпадала мне впервые в жизни, и я даже заподозрил ошибку. Меня, видимо, перепутали с Прилепиным или с Шаргуновым? Или с какими-либо такими же известнейшими, мелькающими в телевизоре?
Сгоряча ответил: если это не шутка и не сбой матрицы, то – да, спасибо, горд и тронут, если можно, я хотел бы побывать на острове Пасхи – в месте, максимально отдалённом от России и одновременно окружённом ореолом самых невероятных, галлюциногенных легенд.
Остров Пасхи – это было бог знает где, посреди Тихого океана, на обратной стороне глобуса; невозможно далеко.
Дальше, чем все прочие загадочные пятна на поверхности нашей миниатюрной планеты.
Дальше, чем Бермудский треугольник; дальше, чем пустыня Наска; дальше, чем Магадан.
Я помнил: на далёком тропическом острове стоят загадочные каменные изваяния, взявшиеся невесть откуда, фантастические идолы самого ужасного вида, какой только можно себе представить.
Когда-то давно, лет тридцать назад, в одной из прошлых жизней, мальчишкой, рождённым в СССР, я зачитывался книгой норвежца Тура Хейердала – книга как раз описывала остров Пасхи и каменных его истуканов.
Припомнив ту книгу и того мальчишку, его восторг, его мечты о дальних странствиях, я теперь решил, что время сбычи мечт пришло.
Чем я хуже Хейердала? Ничем вообще.
Отправив ответ, я, однако, засомневался.
И передумал ехать.
Тот мальчишка из советской, пропахшей навозом деревни остался далеко позади, я его давно изжил, сопливого, – он ничего не понимал в устройстве грубого вещного мира, а я, сорокалетний, понимал почти всё.
У взрослых людей такое часто происходит: сначала поддаёшься обаянию романтической иллюзии, потом трезвеешь. Куда я поеду, зачем, а как же работа, как же семья, быт, хлеб насущный? Больная сестра, старший сын от первого брака, пожилая мама?
Я почти передумал и собрался было написать вослед первому второе письмо, с отказом. И даже сочинил это письмо, но не отправил.
Рассказал жене и попросил совета.
– Дурак, – ответила жена. – Соглашайся немедленно. Они покупают тебе билет. Вдобавок твоя статья выйдет в лучшем журнале страны. Ты потратишься только на отель. Давай звони и подтверди согласие.
– Но это же чёртов туризм, – сказал я. – Путешествия не заменяют реальную жизнь.
– А что такое реальная жизнь? – спросила жена.
– Безвыходные ситуации, – сказал я. – Трагедии, драмы, страсти всякие. Любовь как у нас с тобой. Смерти. Драки. Войны. Тюрьмы. Допросы в прокуратуре. Вот реальная жизнь.
– Прекрасно, – сказала жена. – Сделай перерыв. Отдохни от драк и допросов. Бери билет и лети на остров или что там есть. Надеюсь, там красиво. Ты это заработал.
Мне всегда нравилось, как она поднимала мою самооценку.
На самом деле я соврал жене; мне нравилось путешествовать, и раз в год я обязательно выбирался куда-нибудь на неделю и в некоторых особо симпатичных мне городах, например в Праге или Амстердаме, бывал дважды и трижды, но поездки стоили дорого, каждый раз я расставался с деньгами в скрежете зубов: деньги трудно ко мне приходили, и расставаться с ними тоже было трудно.
В этот раз я собрался с духом и отправил второе письмо в редакцию: подтвердил, что готов, и срок поездки определил в три недели.
Журнал «Объява» работал как часы, и мне мгновенно прислали авиабилеты в оба конца, числом шесть штук: из Москвы – в Мадрид, из Мадрида – в Лиму, из Лимы – до острова Пасхи и обратно так же, только вместо Лимы с пересадкой в Сантьяго, Чили.
Как это часто бывает, решившись, я тут же изобрёл множество доводов «за» и стал ждать дня вылета с нетерпением.
«Уехать, уехать», – сладострастно думал я. К чёрту на рога, чем дальше, тем лучше. Развеять прогорклый московский дым в тяжкой голове. На пяти работах работал, в трёх тюрьмах сидел, семь раз был под следствием, написал двенадцать книг – и всё это не покидая пределов Кольцевой дороги. Конечно же, отсюда нужно сваливать при первой возможности. И ехать не за развлечениями и впечатлениями, не за «материалом» ехать, а просто для перезагрузки извилин.
В решении проблемы перезагрузки я достиг, как мне казалось, больших результатов. И мог с уверенностью сказать, что лучшую перезагрузку обеспечивает смертельная опасность: допустим, пуля, пролетающая мимо уха.
Ещё хорошо освежает пропущенный удар кулаком в скулу.
Перезагрузку могут дать также алкоголь и другие сильные допинги, но мне удалось остановиться на мелководье этого великого океана, не заходя в опасные глубины.
Хорошо обновляет человека любовь, но она приходит нечасто.
Очень хорошо освежает неожиданное богатство, то, что называется у бизнесменов «большой приход», но большие приходы бывают ещё реже, чем большая любовь.
Может быть, в дальних перелётах моё спасение, думал я, возбуждаясь всё больше и больше; может, таким образом я научусь обновляться.
Я самостоятельно разыскал в интернете контакты отеля, расположенного на острове Пасхи, дозвонился на другой конец глобуса и забронировал номер.
Мой деревянный английский никак не смутил собеседника на той стороне: собеседник владел языком международного общения немногим лучше меня; короче говоря, мы прекрасно поняли друг друга, я справился со всеми числительными и прилагательными. Для парня из деревни Узуново, выучившего язык Чосера и Шекспира в сорок лет, это было сильно. Преодоление языкового барьера – великое наслаждение.
Возбуждённый удачей, я даже отыскал в мировой сети веб-камеры, установленные на острове; то была странная и оригинальная забава, подаренная человечеству цифровыми технологиями: нажав кнопку, можно было увидеть, как будто собственными глазами, в режиме реального времени любой укромный уголок планеты, хочешь – мост Золотые Ворота, хочешь – набережную Санта-Лючия.
Но веб-камеры, обозревающие остров Пасхи, транслировали лишь непроглядную темень, рассеиваемую светом редких фонарей.
«Ага, – подумал я, – это же обратная сторона мира, у меня сейчас день, а там-то наоборот!»
Решил дождаться ночи и ещё раз глянуть, как выглядит легендарный остров при свете солнца; но потом закрутился с делами и забыл.
Дел было до хрена: я писал два сценария и примеривался к третьему, просиживал за экраном по десять часов в день, много читал и переживал, очевидно, удачные и счастливые времена.
Но неожиданная идея свалить, сбежать из этих времён, пусть и счастливых, ото всех хлопот так далеко, как только можно, уже захватила меня с головой и потрохами; я чувствовал азарт охотника.
Отдалиться на максимально возможное расстояние.
В самую что ни на есть жопу мира.
В такое место, откуда Москва будет казаться просто зыбким сном.
Глядя на себя и ситуацию со стороны, я понимал, что это так или иначе не настоящее, не до крови; не вопрос жизни и смерти, а всего только специфическая проблема из жизни интеллектуального работника, пролетария умственного труда, сравнительно благополучного, уважаемого в своём кругу. Но я придавал этой проблеме большое значение: голова у меня была одна, и она меня кормила, как ноги кормят футболиста, как ловкость кормит циркового жонглёра. Кроме собственно меня, моя голова кормила ещё четверых домочадцев. Голову я берёг и ухаживал за ней с тщанием.
Миллионы моих собратьев, двуногих прямоходящих, плюнули бы мне под ноги, узнав о моих проблемах, и ни единого из них я бы не упрекнул.
Ехать или не ехать на остров Пасхи – тоже мне дело. Так сказали бы миллионы менее успешных и менее удачливых.
Конечно, ехать.
И в начале марта я поехал.
В тот день Москву сотрясал ледяной ураган, с неба тяжко хлестало нечто среднее между дождём и мокрым снегом. Я был уверен, что рейс задержат, но ничего подобного: современную авиацию погода совершенно не смущала.
Туристический сезон ещё не стартовал, на рейсе Москва – Мадрид русских было едва четверть, основная масса выглядела как латинос, деловые люди, всякого рода бизнесмены или, может быть, юристы, а также их жёны и дети. Почему-то я насчитал неожиданно много семей – он, она и ребёнок, или мать с младенцем, оба жгуче-смуглые.
Почти все русские перед полётом основательно набухались, и по-человечески я их понял. Сам я уже пять или шесть лет не пил никакого алкоголя, сидел на зелёном чае и сигаретах. Мне нравилась трезвая жизнь, трезвое состояние рассудка – в этом было что-то серьёзное, сверхчеловеческое. В России с её культом водки, пьяного образа жизни общество с подозрением относится к трезвенникам, но мне было похер.
С большим удовольствием я отсидел первый перелёт – шесть часов из Москвы в Мадрид, затем пересел на рейс «Иберии» и рванул на второй этап – от Мадрида до Лимы, через Атлантику.
Когда ты долго летишь куда-то, через половину шара, пересаживаясь с рейса на рейс, в какой-то момент происходит полное выпадение из реальности. Ты перестаёшь понимать, день сейчас или ночь. Физическое тело человека улетело в запахе высококачественного керосина со скоростью в девятьсот километров в час, а прочие тела – тонкие, эфирные, ментальные – остались дома, позади: они не умеют так быстро перемещаться. Разъятый на несколько тел, человек временно перестаёт быть собой, и мир тоже перестаёт существовать для него; он пребывает в нигде, вне времени даже.
Перелетая через материки и океаны, вы не спрашиваете у соседа, который час. Нет ни дней, ни ночей, ни часов, ни минут – есть только преодолеваемое расстояние.
То, что хотел, я получил очень быстро, где-то в последней трети второго перелёта, когда за иллюминатором – а я сидел near window – появилась Южная Америка.
Я имел возможность обозреть её всю с высоты в десять тысяч метров, зелёную, громадную, опутанную серебряными петлями рек. Она выглядела мирно, жирно, под солнцем отливала бирюзой; она мне понравилась.
Ещё большую симпатию вызвали обитатели города Лимы, перуанцы, люди совершенно неизвестного мне племени, битком заполнившие рейс до острова Пасхи – между прочим, целый толстый «Боинг». Живущие вроде бы на обочине мира, скромно одетые, с коричневыми лицами, состоящими из острых углов, они держались с большим достоинством, и даже их маленькие дети, если они плакали, делали это как-то чрезвычайно культурно, без перебора.
Одеты все были не хуже москвичей.
Я ужасно полюбил перуанцев ещё до того, как самолёт оторвался от полосы.
Последний, третий перелёт занял пять часов – от западного побережья Южной Америки, через Тихий океан.
Четыре тысячи километров сплошной воды без единого клочка суши.
Здесь я уже сильно волновался. Неужели у меня получится?
Здесь был конец мира, дальше самолёты не летали.
Я добился своего, я забрался так далеко, как только мог.
Довольный собой, после двадцати двух часов полёта я сошёл с трапа поздним вечером десятого марта.
На острове Пасхи начиналась осень.
Было примерно плюс тридцать при абсолютной влажности.
Одноэтажный деревянный аэропорт в течение двух часов проглотил всех приехавших.
От жары я быстро вспотел, куртку и свитер снял.
Меня никто не встречал, да я и не заказывал встречу: судя по карте, от аэропорта до отеля можно было дойти пешком за четверть часа.
Перед полётом и во время его я, разумеется, изучил все карты, какие нашёл. Остров Пасхи представлял собой вершину древнего вулкана, поднявшегося над поверхностью в незапамятные времена и со временем обросшего какой-то землёй, принесённой ветром. Здесь был всего один населённый пункт – столица, административный центр, он же город и порт, с населением в пять тысяч человек, из которых большая часть – коренные жители, самостоятельный этнос, приблизительно принадлежащий к красной расе, к полинезийской группе народов, но, разумеется, совершенно отдельный от других, ибо до ближайших соседей – полинезийцев, микронезийцев, меланезийцев – было ещё пять тысяч миль пустой воды.
Приблизительно как от Москвы до Парижа.
Масштабы расстояний в этой части великого океана меня совершенно потрясали.
Здесь можно было бесследно утопить всю Евразию.
И одновременно на самом острове люди жались друг к другу.
Я закинул сумку за спину и зашагал в темноту; в руке сжимал распечатанные карты с указанием масштаба; я точно знал, где мне повернуть.
Было темно. Я оказался в одноэтажной, но весьма богатой деревне с белыми деревянными домиками под шиферными крышами, с мощёнными камнем дорогами, с тротуарами и канавами вдоль обочин.
Для уверенности я закурил.
После двадцати двух часов полёта покурить хорошо.
Свет в домах не горел. Был поздний вечер или ночь, а может, раннее утро; я, прилетевший с другой стороны мира, не понимал и не чувствовал местного времени и просто шагал в выбранном направлении. Берега и океана не видел – океан шевелился где-то в стороне; справа и слева тянулись одноэтажные домики. Какое-то время я шёл в темноту, непрерывно сверяясь с картой, подсвечивая её фонариком телефона, потом сзади хрюкнул сигнал, подвалило самое настоящее такси, и дядька лет шестидесяти, похожий на всех таксистов в мире, узнав адрес, в три минуты довёз меня до места, взял десять долларов и газанул, удовлетворённый.
Хозяина отеля звали Мэлвис, он имел рост под два метра и выглядел чрезвычайно доброжелательным дядькой, моим ровесником, с внешностью настоящего инопланетянина; всё время, пока мы разговаривали и пересчитывали деньги, я наблюдал за его мимикой и движениями ярких белков; в зависимости от угла взгляда и от освещения хозяин выглядел то негроидом, то полинезийцем, то испанцем; узкоплечий, лишённый мускулов, мягкотелый, он походил на большой кусок тёплого масла, его хотелось намазать на хлеб.
Первым делом хозяин Мэлвис объявил цену, оговоренную заранее, и, когда я кивнул, он спросил, намерен ли я заплатить ему традиционные чаевые в размере десяти процентов. Я кивнул повторно. «Тогда, – сказал хозяин, – заплати их сейчас».
Я вытащил бабло, заплатил и заселился.
Денег было не жалко. Я уже понимал, что попал в правильное место.
В отеле было четыре номера, разделённых фанерными перегородками, и терраса с плетёной мебелью и кафельным полом; и, разумеется, вай-фай – куда без него?
Перед тем как уснуть, написал жене, что добрался, что всё круто и что остров Пасхи невероятно красив.

На местном языке остров назывался Рапа-Нуи.
Так же именовал себя и здешний народ числом в пять тысяч мужчин и женщин.
Остров имел форму треугольника, от угла до угла – примерно двадцать пять километров. Единственная асфальтовая дорога опоясывала его.
С утра хозяин Мэлвис напоил меня хорошим кофе и поинтересовался, будет ли гость брать в аренду автомобиль, но я отказался; спросил, нет ли мопеда или скутера, – не было ни того, ни другого; сошлись на велосипеде.
Велосипед стоил пятьдесят долларов в день.
Велосипеды я не любил. В детстве год потратил на занятия шоссейными велогонками – это достаточно тяжёлый вид спорта; тяжелее, наверное, только лыжи. Но для изучения острова Пасхи велосипед подходил идеально. Я оседлал поскрипывающий, видавший виды снаряд и покатил.
За день – с утра и до заката – объехал весь остров, сделал несколько десятков фотографий, сильно обгорел на осеннем мартовском солнце.
Я получил что хотел: это был край земли. Последний полустанок. Дальше обрывались все дороги.
На острове были две маленьких бухты, где человек мог войти в воду, не рискуя тут же погибнуть. Вся прочая береговая линия представляла собой нагромождение вулканических глыб; волны, каждая размером с трёхэтажный дом, бешено и неостановимо расшибались о чёрную остроугольную твердь, готовые растерзать любого, кто вздумает шутить с океаном.
Я шутить не собирался. Я был преисполнен уважения к большой воде.
Я мысленно посылал океану сигналы: прими меня, я знаю, что ты громаден, а я ничтожен.
Мне было важно, чтоб он принял меня за своего.
Океан – благословенный Пацифик, величайший из водоёмов планеты, бесконечный, смертоносный – был повсюду, его поверхность сверкала то золотом, то медью.
Я, как всякий сухопутный человек, обожествлял океан; мне казалось, что как только я коснусь его текучего тела, он тут же сообщит мне некие важные истины, одарит какими-то уникальными энергиями.
Солнце жарило вовсю.
Пахло необычно, странно – сладким картофелем.
Когда я, умаявшись давить педали, слезал с велосипеда и отходил с дороги в сторону, закуривал и оглядывался, я ощущал под ногами пустоту, как будто ходил по натянутой поверхности циклопического барабана. Весь остров представлял собой вершину вулкана, залитую напластованиями лавы. Почву, сырую землю – всё нанесло ветрами, понемногу за тысячи лет. В одних местах плодородный слой составлял двадцать сантиметров, в других – больше метра. Под тонким слоем грунта ноги угадывали обман, пористое ничто.
Повсюду были рассыпаны куски вулканического стекла – обсидиана, чёрные, блестящие, с острыми – можно бриться – краями; я насобирал целую сумку.
Были времена, здесь росли дикие леса, но аборигены, однажды расплодившись, вырубили рощи под корень, и в своё время это стало причиной природной катастрофы. Нет леса – нет и почвы; однажды остров пережил эрозию; ветра, принёсшие на остров частицы земли, теперь так же унесли, сдули эту же самую землю; островитяне едва не погибли.
Но человек живуч. Слишком живуч, я бы сказал. Никакая земная тварь не умеет так драться за себя, как дерётся разумный человек.
Однажды, в XIX веке, на остров приплыли с континента колонизаторы, вооружённые огнестрельным оружием, – они забрали всё мужское население: официально – подрядили работать, а на деле – превратили в бесправных невольников.
Почти все уехавшие на континент островитяне скончались от болезней: у них не было иммунитета ни к холере, ни к оспе, ни к туберкулёзу.
Немногочисленные уцелевшие рапануйцы смогли вернуться домой, но теперь, в свою очередь, они привезли на себе болезнетворные бактерии, и радостно встретившие их родственники в последующие годы также массово вымерли от тех же самых инфекций.
В худшие времена народ рапа-нуи насчитывал едва несколько сотен человек.

Легендарные каменные истуканы именовались «моаи». Слово не склонялось, но я решил, что мне, рязанскому человеку, удобнее склонять: один моай, два моая, пять моаев. Учёные нашли и описали почти тысячу идолов разного размера и разной степени сохранности. Самых крупных было примерно полторы сотни, стояли они редко поодиночке, чаще шеренгами на особых капищах – выложенных камнями постаментах, называемых «аху». Я, рязанский человек, сразу же срифмовал это со словом «охуеть» – а как ещё? Наиболее внушительное капище состояло из пятнадцати идолов, каждый высотой в три человеческих роста, весом до двадцати тонн. На головах у некоторых покоились отдельные громадные глыбы в форме цилиндров. Они выглядели как нелепые шапки, но на самом деле изображали волосы. Это было объяснимо: все древние культы придают волосам мистическую нагрузку. Волосы символизируют жизнь, силу и здоровье; лишиться волос, обрить голову в большинстве мировых духовных систем значит перейти на тёмную сторону, вступить в контакт с богом смерти.
Истуканам было по триста лет, их изготовил сам народ рапа-нуи собственными руками.
Всю территорию острова делили меж собой несколько родов, каждый род имел свой участок земли и свой кусок береговой линии, и каждый род поставил на берегу своё капище.
Истуканы изображали не богов, не высшие силы – это были памятники предкам.
Каждый моай считался аккумулятором древней, растворённой повсюду силы, питающей всё живое. Китайцы именовали её ци, индийцы – праной, православные христиане – благодатью.
Здесь это называлось «мана».
Все идолы стояли спинами к океану, лица обращены к суше.
Их вырубали в каменоломне, на склоне вулкана, процесс занимал годы, в работе участвовали сотни мужчин. Готовые изваяния при помощи катков и рычагов, посредством технологий сколь варварских, столь и безотказных, понемногу перетаскивали к берегу и воздвигали вертикально.
Доехав до очередного капища, я слезал с велосипеда, разминал намозоленный зад, пил воду (палило нещадно), делал фотографии и прикидывал трудозатраты: сколько крепких сильных работников требуется, чтобы вручную вырубить из мягкого камня фигуру весом в двадцать тонн, размером с грузовик, а затем перетащить её за пятнадцать километров, опять же используя только мускульную силу. Вдобавок громадную бригаду каменотёсов и инженеров следовало ежедневно кормить, обстирывать и поддерживать трудовой энтузиазм; то есть отдельная группа жрецов-агитаторов должна была регулярно напоминать, ради чего, собственно, люди должны надрываться, вместо того чтоб лежать на бережку под пальмами.
У меня, три года проработавшего в капитальном строительстве, выходило, что всё взрослое население острова Пасхи, весь народ рапа-нуи на протяжении столетий занимался только изготовлением истуканов и ничем больше.
За время полёта я прочитал и книгу Тура Хейердала (она называлась «Аку-Аку»), и несколько научных статей.
Англоязычная литература, посвящённая острову Пасхи, насчитывает многие десятки томов, сплошь серьёзные научные работы – мне пришлось довольствоваться переводными дайджестами.
Первоначальная легенда гласила, что истуканы острова Пасхи есть последние – бесценные и уникальные – уцелевшие следы «цивилизации Му», тихоокеанской Атлантиды – материка, существовавшего когда-то посреди Пацифика.
Материк этот вместе с людьми, его населяющими, однажды погрузился в воду, скорее всего в результате вулканической деятельности.
Цивилизацию Му создали древнейшие люди – красная раса, имеющая характерную внешность, сходную с внешностью американских индейцев.
Когда материк Му опустился на дно, населявшие его народы частично спаслись и дали начало народам, населившим Северную и Южную Америки.
Другие народы дали начало современным жителям Полинезии и Меланезии.
И не осталось от цивилизации Му совсем никаких следов – кроме моаев, каменных идолов острова Пасхи.
Эта легенда полностью развенчана учёными – они утверждали, что никакого утонувшего материка не было и быть не могло.
Наука считала, что изготовление циклопических каменных изваяний – это такой любопытный исторический казус, оригинальный местный обычай, принятый в малом и уединённом народе, живущем на крошечном острове в отдалении от мира.
Однако ни один малый народ мира от алеутов до, например, айнов, или нивхов, или удэгейцев не создал ничего подобного.
Сотни каменных фигур, каждая высотой в двухэтажный дом, совершенно оригинального и, прямо сказать, устрашающего вида.
Аналогов нет.
Ни одно уединённое племя не родило столь впечатляющего наследия, как рапа-нуи.
Простая логика подводила меня к прежнему выводу: легенда о царстве Му не врёт.
Народ рапа-нуи наследовал какую-то чрезвычайно старую, реликтовую культуру, не имеющую никакой связи с остальной мировой цивилизацией.
И даже если народ острова думал, что он самостоятельно изобрёл своих истуканов и самостоятельно научился их изготавливать – на самом деле так сработала некая древняя память, уникальное знание, осевшее в подсознании отдалённых потомков тех, кто населял материк Му.
За день я объехал весь остров.
Он был слишком мал и однообразен для места, где родилось нечто грандиозное и непонятное.
К вечеру я точно знал, что материк Му существовал.
Лучшее и самое красивое капище называлось «Анакена» – я добрался до него к вечеру, когда уже устал и сгорел.
Но океан вознаградил меня.
Скатившись по склону горы, по пыльному просёлку, я оказался в поистине волшебном месте, космическом, не имеющем ровно ничего общего с миром, породившим меня.
Здесь трещали пальмы, песок сверкал белизной, а в ста шагах от берега стояли семь идолов, хорошо сохранившихся.
Ничего прекраснее и удивительнее бухты Анакена я никогда не видел. И с удовольствием признался себе в этом.
Я ходил по песку в одиночестве. Я искупался, ежеминутно благословляя Пацифик и не рискуя заплывать слишком далеко от линии прибоя. Я подремал в траве, подстелив потную фуфайку. Сочетание запредельной красоты и ещё более запредельного уединения потрясло меня. Не просто самый далёкий остров в самом большом океане – но самая отдалённая бухта этого острова, самая красивая, самая умиротворённая. Конечно же, настоящий край света должен был выглядеть именно как фрагмент библейского Эдема: залитый золотым светом солнца, обвеянный ветром, погружённый в первозданную тишину, в цветах изумруда и небесной синевы.
Ничтожно малый осколок другого, ныне сгинувшего мира, потерянный рай, где воздух звенел смыслами, невыразимыми на современных языках.
Мана, вспомнил я. Мана. Она здесь везде.
Легко представить, как древний материк Му понемногу умирал, проглатываемый океаном, как люди, спасаясь от медленно подступающей воды, поднимались выше и выше по склонам гор, перетаскивая за собой свои памятники. Вместе с людьми поднималась их мана, их эгрегор, их сила, накопленная предками. Наконец, ничего не осталось от материка Му. Немногие уцелевшие спаслись на вершине самой высокой горы, туда же доставили с великим трудом лучших и самых важных истуканов, и одновременно на той же вершине собралась в могучий концентрат сила всей их великой расы.

Вместе со мной тем же рейсом на остров прилетели десятка два туристов, таких же, как я, искателей романтики дальних странствий; плюс некоторое количество таких же визитёров уже сидело здесь; но сегодня ни один турист не добрался до бухты Анакена, а местные сюда и не захаживали. Тут никто не жил, сюда не протянули электричество.
Этим вечером вся бухта, от края до края, включая две пальмовые рощи и семерых каменных сторожей, принадлежала мне.
Полная победа, думал я. Бегство мистера Мак-Кинли увенчалось успехом. Спасибо техническому прогрессу и дальней авиации.
Двадцать два часа – и вот я уже на изнанке мира, лежу ногами в солёной волне, и семеро каменных воинов стерегут мой покой.
В конце дня, проехав на велосипеде примерно сорок километров, я вернулся в Ханга-Роа, истязаемый животным, нутряным голодом, какого не испытывал ни в армии, ни в тюрьме – никогда в жизни.
В первой же придорожной лавке я приобрёл какой-то местный пирог с мясом и банку колы, уселся на краю дороги и сожрал, не жуя.
Так прошёл мой первый день.
Я проспал всю ночь и половину следующего дня. Когда очнулся, долго не мог понять, где нахожусь и вообще кто я такой. Очевидно, мои тонкие и эфирные тела ещё не воссоединились с физической оболочкой – они двигались из Москвы своим ходом. Уж не знаю, как они это делали, но ощущение, что я пока не весь собран, не в полном комплекте, было очень ясным и нравилось мне.
И даже то, что всю кожу покрыли волдыри солнечных ожогов, меня не смутило.
Велосипед вернул; о второй поездке не могло быть и речи, задница отваливалась. Известное дело, после сорока километров пробега.
– May be next time, – сказал я хозяину Мэлвису, – I go on foot today.
Хлопнул его по плечу и пошёл изучать столицу.

Две или три главных улицы все выходили к берегу океана; начинало темнеть. Тут и там открылись харчевни на три-четыре стола, с названиями типа «Куки Варуа» или «Апина Тупуна» и подобными, звучащими как русскоязычные интимные эпитеты; выражение «апинатупуна» хотелось произнести, целуя женский сосок.
Отовсюду доносилось простенькое, но обаятельное гавайское раста-регги.
Вид деревянных харчевен вызвал во мне давно забытое советское жаргонное слово «чипок».
В одном из чипков я наелся риса с мясом и каким-то элементарными овощами.
У меня спросили, откуда я есть; из России, ответил я; мне кивнули, но дальнейших расспросов не последовало.
В чипке не продавали никаких рыбных ништяков, ни устриц, ни мидий, ни осьминогов, ничего особенного – только тунец, скучный на вкус; зато говядина была хороша. Остров Пасхи был частью Чили, а вся Латинская Америка, включая Чили, Аргентину и Уругвай, исповедовала культ говяжьего мяса. Коров здесь разводили по уникальному принципу «свободного выпаса»: утром их просто выгоняли из стойл, и далее весь день, а то и два, три дня бурёнки бродили по пастбищам самостоятельно, возвращаясь домой только по собственному желанию. Аргентина, Уругвай и Чили занимали ведущие места в мировых рейтингах экспорта говядины. Латиноамериканские стейки поставлялись в лучшие рестораны, от Нью-Йорка до Шанхая.
В конце концов культура пожирания коровьего мяса добралась и до острова Пасхи, и теперь в харчевне на берегу Пацифика, на краю земли, меня, пришлого бродягу, тоже накормили мясом; я не возражал, заплатил и удовлетворился.
Посидел, покурил, подумал.
Солнце наладилось на закат.
Здесь царствовала опрокинутая, перевёрнутая реальность, another world. Наевшись до отвала, я опьянел – от еды тоже пьянеют – и долго в сумерках наблюдал, как съезжаются к центру города местные крутые ребята в возрасте от пятнадцати до двадцати лет – кто на лошади, крытой вместо седла старым шерстяным одеялом, кто на дребезжащем мопеде; я так и не понял, что было круче – приехать на коне или на байке; и в том, и в другом случае парни выглядели невероятными героями, смуглыми плечистыми наследниками великой славы великого царства Му.
Их кожа сверкала медью, зубы – белизной.
Рассмотрев пятерых или семерых местных суперменов, сытый, уставший, обсыпанный язвами, сутки как прибывший бог знает из какого далека, я неожиданно засомневался в том, что мне удалось убежать от родных осин.
Скачущие мимо меня на длинноногих вороных меринах пацаны, живописные донельзя, с гордыми подбородками и внимательными безжалостными глазами, показались мне точными копиями других пацанов, рождённых в конце шестидесятых годов в деревне Узуново, меж Москвой и Рязанью; одним из тех пацанов был и я сам.
И вся столица острова Пасхи, одноэтажный маленький Ханга-Роа, неожиданно предстал как копия деревни Узуново. Правда, там не было столь чистых улиц и столь изобильных магазинчиков, а главное – там не блистал за каждым поворотом великий Пацифик; там не возвышались всемирно известные фантастические каменные памятники; но люди – да, показались мне очень схожими.
Деревенские понты везде одинаковы.
Местом сбора продвинутой островной молодёжи был самый конец улицы, выходящий к берегу и причалу. Здесь пацанва спешивалась, и далее следовал обязательный и длительный ритуал приветствия: каждый вновь прибывший обменивался рукопожатиями и объятиями со всеми прочими. Спустя четверть часа внимательных наблюдений я ещё более уверился в мысли, что Ханга-Роа есть версия, реплика моего родного русского села. На тамошних дискотеках году в семьдесят восьмом мальчишки вели себя точно так же: главное было поздороваться со всеми.
Лошади были гладкие и сильные, мопеды взрёвывали свирепо, хотя на некоторых я бы отрегулировал зажигание; пацанские мышцы бугрились; никто не пил, но почти все курили, ветер смешивал сигаретный дым с запахом варёного риса и сносил на юг.
В этот самый миг мои отставшие тела наконец воссоединились; как будто кисть руки влезла в перчатку.
Озноб пробежал по мне, ладони вспотели, пришло осознание: хера лысого, никуда я не убежал, наоборот – вернулся.
Люди на краю света были одержимы ровно теми же страстями, ровно так же хихикали девчонки, мальчишки так же ухмылялись, мопеды так же пованивали сгоревшим маслом, и покоцанные чёрные зевы музыкальных динамиков так же хрипели на басах. И руки и у девок, и у пацанов были грубыми, привыкшими к лопате, мотыге и вилам.
Несколько бледных туристов прошагали мимо меня, обвешанные объективами и бутылочками с водой, в сторону окраины деревни – там было одно из благоустроенных капищ, с пятью истуканами, сильно побитыми временем. Там приезжие каждый вечер собирались небольшой толпишкой, любовались закатом. Я любоваться не пошёл.
Мои тела, наконец совпав и слипшись в единое крепкое целое, ворочались внутри меня, укладывались в обычном порядке.
За весь этот короткий день я так ни разу и не вспомнил о доме, семье, Москве и работе.
От дома, работы и семьи меня отделяли девятнадцать тысяч километров.
Всё шло как надо.
Я купил сигарет, воды и хлеба, вернулся в отель и углубился в чтение статьи Тура Хейердала об истории острова Пасхи.
Когда мои разнообразные тонкие, эфирные и прочие тела наконец умостились и притёрлись, я ощутил слабость, отложил компьютер и закрыл глаза.

Мужественный Тур Хейердал, викинг и национальный герой Норвегии, мне всегда нравился. Его первое путешествие, на плоту «Кон-Тики», через весь Тихий океан (за сто дней – восемь тысяч километров), выглядело как изумительный подвиг, сродни полёту Гагарина.
Книги Тура Хейердала обильно печатались в Советском Союзе: талантливые, безвредные, честные, легко написанные – идеальный подростковый научпоп.
Сама фамилия «Хейердал» звучала как воинский возглас, как призыв к атаке: хэй, хэй, хейердал! Хейер-дам, Хейер-дашь!
Мне, пацанчику из советской деревни, из 1978 года, внимательному созерцателю чёрно-белой телепрограммы «Клуб кинопутешествий», всегда казалось, что отважный Тур совершил своё первое и самое славное деяние где-нибудь в шестидесятые годы, во времена рок-н-ролла и холодной войны.
Теперь, углубившись в источники, я с изумлением обнаружил, что экспедиция «Кон-Тики» была организована в 1947.
Подвиг блестящего норвежца тут же слегка померк. Не полностью – но немножко утратил величественное сверкание.
В том году, сорок седьмом, мои деды родили моих отца и мать.
В том году, послевоенном, одном из самых голодных, мои деды ели траву, берёзовую кору и гнилую картошку.
В том году пепел пожарищ едва остыл. Могилы солдат едва осели.
А несгибаемый норвежец в том году, оказывается, уже запланировал дальнюю экспедицию.
Видать, не так сильно прокатилась война по земле норвежца Хейердала, думал я.
Неплохо, думал я, наверное, чувствовали себя норвежцы в 1947 году.
В том году, 1947, в советских лагерях ещё сидели два с половиной миллиона зеков, а вне лагерей, по вокзалам и трущобам, скитались ещё несколько миллионов безногих, безруких калек.
В том году в России было тяжело жить. А в Норвегии, видимо, полегче.
В том году энтузиаст Тур Хейердал, находясь в возрасте Христа, собрал команду единомышленников, нашёл инвесторов, собственноручно соорудил плот из бальсовых брёвен длиною в несколько шагов и на этом плоту под парусом совершил самоубийственный вояж, сумев пересечь по течению весь Тихий океан с востока на запад. Таким образом Хейердал доказал, что

« назад